Мой друг Мотя Липкин
Юлий Эдельштейн,
председатель Кнессета в 2013–2020 годах
Есть люди, одно упоминание имени которых вызывает в душе острую боль и, одновременно, очень светлые и теплые воспоминания. Одним из таких людей для меня является мой друг, замечательный художник Мордехай Липкин, злодейски убитый террористами летом 1993 года.
Мордехай, которого все звали просто Мотей, был типичным еврейским московским интеллигентом, из тех, что в значительной мере и породили популярный миф о «русской интеллигенции» с ее щепетильной порядочностью в любом вопросе, бессребреничеством и неодолимой тягой к духовности.
В начале 1990-х годов мы жили по соседству в Алон-Швуте, дружили семьями и нас очень многое сближало. Мотя был ненамного старше, можно считать, мы были ровесниками, и так же, как я, он еще во время жизни в СССР открыл для себя всю духовную мощь иудаизма и еврейской традиции, и связывал свое будущее с Израилем. Так что не удивительно, что репатриировался он примерно через год после нас, в 1988 году, когда многие еще думали «ехать или не ехать». И так же, как и я с женой, сразу же направился с семьей в Гуш-Эцион, в самое сердце Иудеи, на что тогда тоже решались далеко не все.
В те дни в Алон-Швуте вообще возникла целая группа относительно молодых семей со схожими убеждениями и взглядами на жизнь, мы часто захаживали друг к другу в гости, и это были поистине незабываемые годы, пусть и омраченные целым рядом горьких потерь. Одной из таких потерь, остающиеся в сердце незаживающей раной, стала и гибель Моти.
Сегодня часто вспоминают о том, что он был не только талантливым художником, но и читал замечательные лекции по иудаизму, и именно благодаря ему многие новые репатрианты открыли для себя мир Торы и собственное еврейство. Но главной чертой его личности была, безусловно, беззаветная любовь к Земле Израиля, ощущение неразрывной связи с ней, и именно это в итоге определило направленность и уникальность его творчества.
Я – не профессиональный искусствовед или критик, но могу с уверенностью сказать, что работы Липкина нельзя спутать с картинами ни одного другого художника, а эта неповторимость почерка и есть главный признак мастера. Их нельзя спутать потому, что в них живет неповторимый дух пейзажей Иудеи и ее еврейских поселений, их особая атмосфера и особые, неброские, но завораживающие краски.
В одной из статей, посвященных творчеству Мордехая Липкина, автор отнес его к авангардистам. Но даже если это и так, то это был совершенно особый авангард – очень тесно связанный с многовековыми традициями еврейского искусства и – шире – искусства древнего Ближнего Востока, знакомого нам по иллюстрациям из учебников истории древнего мира. И уж само собой, глядя на его картины, не нужно гадать о национальности автора – это подлинно еврейское и только еврейское искусство.
Вот и выходит, что, прожив очень короткую жизнь, Мотя необычайно много успел сделать, и именно этим объясняется огромный успех всех его выставок, где бы они ни проходили. И то, что эта выставка проходит в музее в Маале-Адумим, кажется мне особенно важным. Думаю, Мотя был бы очень доволен, узнав том, что его картины, выставлявшиеся по всему миру, выставляются в одном из городов столь любимой и так поэтично воспетой им Иудее.
Жизнь Моти продолжается. Она продолжается не только в его работах, но и в четырех замечательных сыновьях, младший из которых на момент его гибели был совсем маленьким. Она продолжается и в деятельности его вдовы, Иланы, которая, как и Мотя, работает в области еврейского просвещения, и очень много делает для пропаганды его творчества и увековечивания его памяти, да будет она благословенна.
*
Матвей Липкин – художник и человек
Рассказывает вдова живописца Илана Липкина
Мой муж родился в 1954 году в Москве, где в 1977 году окончил художественно-графическое отделение педагогического института. Его родители были далеки от своего еврейства, но дедушка Гриша Бомштейн ходил в синагогу, и свои первые еврейские истории Мотя услышал от него. Вопросы национальной самоидентификации и корней интересовали Мотю с детства, да и назван он был традиционно в честь дедушки Мордехая Липкина, погибшего во Второй мировой, но, как тогда было принято, записан был Матвеем, а не Мордехаем.
С детства Мотя рисовал, в дальнейшем это стало его профессией. Его дипломной работой по окончании Худграфа МГПИ были иллюстрации к «Конармии» Исаака Бабеля; дальше были иллюстрации к повести Дины Калиновской (урожденной Доры Берон) «О, Суббота». Повесть эта была впервые опубликована на идише в 1975 году, а спустя пять лет увидела свет и по-русски в журнале «Дружба народов». Вообще, Мотя считал, что вернулся к своим корням и к соблюдению традиций через искусство. Он писал в своих дневниках о всех видах искусства, которые присутствовали в Храме и, к сожалению, были утеряны нашим народом в изгнании.
Мотя очень интересовался еврейской историей, традицией и культурой. Когда мы назвали старшего ребенка Давидом, Мотин отец был просто в трансе. Он раз за разом повторял, что не может прийти к себе на завод и сказать, что его внука зовут Давид. При этом свекра звали Ицхак, но друзья его называли Витей; Мотя рассказывал, что, когда он был более или менее юн и шел с отцом где‑то по лесу, встретили они каких‑то мужиков, которые обратились к ним со словами: «Витя, привет!» – а Мотя смотрел по сторонам, не понимая, какого Витю они имеют в виду. И свекр всё говорил: «Как я могу прийти на работу и сказать, что моего внука зовут Давид?» На что Мотя сказал: «Если ты скажешь, что его зовут Ваня, они удивятся еще больше».
У нас была своя квартира в Москве – две комнаты и кухня, и каждую неделю были посиделки до утра. После урока иврита собирался народ, спорил: кто – за отъезд, кто – против отъезда, кто – за религию, кто – против. У нас такой был своего рода клуб. Пуримшпили, Хануку у нас праздновали. Еще с начала 1980-х годов Мотя писал на библейские сюжеты, на полотнах появлялись не только лица еврейских царей и пророков, но и ивритские буквы; Мотя мог уже их читать. Затем он сделал живописную и графическую серии, посвященные Московской синагоге. На вернисажах в Измайлово Мотя еще в 1985 году, когда кое-кого из наших арестовывали за преподавание иврита – и отправляли в тюрьмы и ссылки, рискнул выставлять работы с еврейской тематикой.
Мы всей нашей группой изучающих иврит ездили в Измайлово, маленького Давида брали с собой в коляске, и там продавали Мотины еврейские картины. Есть очень грустная история, как мы показывали картины – и тут пришла Ора Намир, она прибыла в Москву с визитом во главе какой-то израильской делегации. Увидела картины Моти с надписями на иврите. Мотя отвечал на ее вопросы: «Да, мол, пишу на еврейские темы, изучаю ТАНАХ, собираемся репатриироваться». И тут Ора Намир сказала, что «подобная тематика в современном Израиле уже не очень-то кому-то и нужна»! Мы остались стоять с открытыми ртами. Мы и в Измайлово чувствовали себя уже как бы израильтянами, пропагандировали еврейское искусство, видели себя полпредами новой израильской культуры – а нам говорят, что там, куда мы так стремимся, в Земле Обетованной, мы будем никому не нужны с нашим Искусством! Мы были в шоке.
В 1988 году мы приехали в Израиль. Тогда многие использовали Израиль как предлог, а в Вене меняли маршрут на США; из всего самолета мы были единственной семьей, не свернувшей с маршрута и прибывшей в Эрец-Исраэль. В 1989 году Мотя писал родителям в Москву: «Я тут всего-ничего, а ощущение такое, что прожил здесь всю жизнь…». Мотя продолжил учиться в Алон‑Швуте в иешиве, немножко преподавал. Он ездил по стране и читал лекции по еврейской религиозной традиции; это ему нравилось – просвещать вновь прибывших. А еще он с удовольствием водил экскурсии и готовил большую выставку. Мотя начал работать тогда и художественным редактором у Эллы Сливкиной в «Еврейской Энциклопедии» на русском языке. И там же была «Библиотека–Алия» Риты Шкловской, Мотя там сделал какое‑то количество обложек.
Один раз его друг композитор Аркадий (Аарон) Гуров (1956–2002), позднее тоже, к несчастью, убитый арабскими террористами, спросил Мотю: «Почему вы уехали из Алон-Швута?» Текоа тогда было молодым поселением, менее благоустроенным, с меньшим количеством народу, там можно было дешевле построить дом. Но Мотя объяснил это неожиданно: «Алон Швут – место, где силен дух праведников и раввинов. Мы ещё не поднялись до этих вершин и поэтому ищем себе место попроще».
Мотя творил, пробовал себя в разных стилях и техниках. Иерусалим и Иудейские горы, природа и люди, которые нас окружали, – все это перемещалось в новую реальность на его холстах. Он работал очень много, часто по ночам, а я всегда спрашивала, куда ты спешишь, а Мотя не готов был откладывать «на потом», будто чувствовал, что его время здесь, с нами, ограничено. Мотя успел в Израиле очень много, у нас родились еще двое сыновей. Выставки. Иллюстрации. Преподавание традиций и искусства. И успел очень мало, всего пять лет он жил и творил в Израиле.
Талантливый художник и педагог, он был застрелен 8 июля 1993 года арабскими террористами. Застрелен ровно в том месте, где незадолго до того писал на пленэре Иудейские горы. В тот летний вечер он возвращался домой после рабочего дня; на дороге его ждали в засаде вооруженные террористы. Ему было всего 38 лет... Четверо маленьких детей Давид, Яков, Авшалом и Бецалель остались сиротами, старшему еще не было восьми лет, а младшему – двух.
В феврале 2015 года в московской галерее «Артефакт» при поддержке Российского еврейского конгресса и Еврейского агентства для Израиля прошла его персональная выставка. С тех пор прошло десять лет – и я очень рада, что д-р Алек Д. Эпштейн, куратор Музея еврейского и израильского искусства им. Моше Кастеля, пригласил меня провести выставку работ моего мужа здесь, в Иудее, на расстоянии менее чем сорока километров от тех мест, где мы жили, где Мотя погиб. Алек сказал мне, что Ора Намир не была права, что Израилю как раз более всего нужно самобытное еврейское искусство – и именно на нем он акцентирует внимание в своей музейной работе. Именно об этом мечтал Мотя, и замечательно, что я дожила до того, что его мечта сбывается, принимая в этом непосредственное участие!
*
Художник Иудеи и иудаизма:
Выставка Мордехая Липкина в Музее им. Моше Кастеля
д-р Алек Д. Эпштейн,
куратор Музея еврейского израильского искусства им. Моше Кастеля
Эта выставка имеет для меня – и уверен, что отнюдь не только для меня –большое значение. Я, к сожалению, не знал лично Мордехая Липкина (1954–1993), он погиб, когда мне было всего восемнадцать лет, поэтому поделиться воспоминаниями о встречах и разговорах с ним я не могу. Мне кажется важным заострить внимание на значении его личной и творческой судьбы в контексте израильской общественно-культурной жизни, к которой он принадлежит и посмертно – 32 года спустя после его гибели это представляется совершенно очевидным.
Единственный художественный музей в Иудее и Самарии обладает своей особенной миссией и предназначением: это не просто место, где выставляются картины, какими бы хорошими они ни были. Музей, созданный вдовой Моше Кастеля Билой, – это символ торжества духа нашего народа, возвращающегося на свою историческую родину не только с мечом, но и с пером и кистью. Единственный художественный музей в Иудее и Самарии с гордостью несет факел культуры, укрепляя связь между нами и древними иудеями, жившими и боровшимися именно здесь. Я уверен, что именно поэтому сам Кастель основал здесь великолепный Дворец искусства, который сегодня по праву носит его имя.
Каждый день, входя в музей, я думаю о художниках, которые работали здесь, в Иудее, своим трудом восстанавливая наше присутствие в этом историческом регионе, но не дожили до его открытия и не успели выставить там свои работы. Неужели этим художникам суждено забвение? Я всем сердцем верю, что ответ на этот вопрос – отрицательный, и поэтому с особым волнением рад организовать именно здесь, в Музее еврейского израильского искусства имени Моше Кастеля в Маале-Адумим, первую персональную музейную выставку подлинного сиониста, самобытного художника, книжного дизайнера, гида, педагога и преданного отца четверых сыновей – Мордехая (Матвея) Липкина, родившегося в Москве и убитого здесь, в Иудее, 8 июля 1993 года. Он мечтал о мире, но пал жертвой подлых убийц. Я безмерно благодарен его вдове, Илане Липкиной, которая все эти годы хранила работы мужа, веря что его песня не завершена, что настанет день, когда ценители искусства соберутся на его великолепную выставку здесь, в Эрец-Исраэль, в Иудее, где они прожили вместе всего четыре с половиной года, но где ее муж и отец четверых ее детей останется в памяти навсегда. Илана верила более тридцати лет – и была права: этот день настал!
Как социолог по образованию, я могу довольно уверенно сказать, что прошли те времена, когда мы были в Израиле «русскими»; выходцы из СССР/СНГ, прибывшие в страну в 1970-е–1990-е годы, Натан Щаранский, Авигдор Либерман, Зеэв Элькин, Шломо Неэман, Роман Гофман и Яаков Берман возглавляли к настоящему времени едва ли не все существующие министерства, Еврейское агентство, Совет поселений Иудеи и Самарии, Военный секретариат главы правительства и Иерусалимский округ пограничных войск; «наши» деятели культуры – от светлой памяти Евгения Арье и Марка Копытмана до Евгении Додиной, Елены Яраловой, Виталия Фридланда, Иры Бертман, Аллы Василевицкой, Иосифа Барданашвили, Марины Максимилиан Блюминой и многих других – получили широкую известность, став важной и неотъемлемой частью израильской культуры; близкий друг М. Липкина Юлий Эдельштейн был в 2013 году избран председателем Кнессета. Куда уж дальше?!
Сам Мордехай Липкин добиться известности и признания не успел, будучи убитым, когда ему было всего 38, но он несомненно был одним из первопроходцев того, что светлой памяти Рафаил Нудельман назвал «русским неосионизмом». Он был одним из тех, кто не иммигрировал в Израиль, а именно – как это принято говорить на иврите – «поднялся» в эту Страну, сразу же, с первых месяцев, став одним из строителей ее настоящего и будущего, найдя свое место среди жителей боровшегося за свое существование поселения Текоа. В древние времена, согласно еврейской традиции, именно там жил пророк Амос, именно там иудейский царь Иехошафат одержал победу над союзным войском аммонитян, моавитян и идумеян, а во время Первой Иудейской войны именно там стоял лагерь Шимона Бар-Гиора, одного из вождей антиримского восстания. Когда Государство Израиль вернуло контроль над Иудеей, первопроходцы неосионизма задумались и о восстановлении еврейского присутствия в Текоа; Мордехай Липкин присоединился к ним, заплатив за это самую дорогую цену – собственную жизнь.
О погибших в войнах и терактах в Израиле принято говорить, что «своей смертью они завещали нам жизнь»; Мордехай Липкин не только завещал это четырем своим сыновьям (я хорошо понимаю их – мой собственный отец погиб, когда ему было 39 лет, а мне – четыре), но и всем нам, продолжающим развивать свечу еврейской духовности в Иудее – нашей древней земле, на которую мы вернулись, чтобы остаться навсегда. М. Липкин здесь не просто жил, но и работал: рисовал, читал лекции, водил экскурсии, слившись с этой землей, помогая другим понять и полюбить ее – и навсегда став ее частью. Я, поэтому, особенно рад, что его выставка проходит в первом в Иудее художественном музее; М. Липкин не успел увидеть его создание, но я, как его куратор, считаю проведение этой выставки своим нравственным долгом.
Американскому слависту Карлу Профферу приписывают выражение: «Главное, что нужно русскому литератору – это хорошая вдова». В условиях, когда выдающиеся писатели и поэты гибли один за другим, именно от Надежды Мандельштам, Елены Булгаковой, Анны Пирожковой (Бабель), Киры Андроникашвили (Пильняк) во многом зависело, сохранится ли память – и сами рукописи главных произведений – их мужей. Та же проблема стоит и у нас в Израиле, и здесь, в Музее им. Моше Кастеля, открытым вдовой Мастера спустя восемнадцать лет после его кончины, я именно с преданными вдовами художников проводил выставки замечательных живописцев Баруха Эльрона, Иосифа Островского и Шмуэля Бонне. В этом же ряду – нынешняя экспозиция, организованная совместно с вдовой Мордехая Липкина Иланой – прекрасным человеком; я очень благодарен Судьбе за знакомство и совместную работу с ней.
Илана с болью и горечью рассказала о том, как министр и депутат Ора Намир еще в Москве объясняла Мордехаю Липкину, что в современном Израиле никому не нужно иудейское по своему содержанию и настрою изобразительное искусство. На это можно заметить, что как раз тогда, в 1980‑е годы, в Израиле активно работал целый ряд художников, обращавшихся к иудейскому наследию, – выставка одного из них, Шмуэля Бонне, автора 150 работ, навеянных мотивами и сюжетами Книги Книг, прошла в нашем Музее буквально только что; два года назад состоялась выставка Пинхаса Шара «От света Библии – в Новый свет – и обратно». Были и другие мастера: Яаков Векслер, Нафтали Безем, Авраам Офек и так далее – вероятно, министр просто не знала о них. А не знала она о них именно потому, что в целом была, к несчастью, права: израильские музейные кураторы и галеристы сознательно не выставляли такого рода произведения, клеймя их как якобы архаичные и местечковые, им было нужно что-то «глобальное» и вненациональное. Я считаю это трагедией израильской культуры, ибо в неинтересную другим странам и народам ее превращало и превращает именно выхолощенное национально-историческое самосознание; желтый квадратик с синей полосой на фоне зеленого прямоугольника совершенно не обязательно привозить в какой Нью-Йорк из Израиля, этого добра везде достаточно своего.
Мне кажется, что Мордехай Липкин не знал израильское искусство, в том числе и живописцев, чьи имена я назвал выше. Он несомненно был профессиональным художником, но, вот, еврейским художником он был абсолютным самоучкой. Этим он напоминает Пиросмани – всемирно признанного ныне грузинского гения-примитивиста, также буквально «на ощупь» искавшего свой путь. Работы Мордехая Липкина, посвященные Пуриму, Ханукке, Судному дню, другим иудейским праздникам, строфам из Книги Неемии, книги Левит и псалмов Давида, написаны им в уникальном авторском стиле – и написаны так, словно никакие другие художники никогда не вдохновлялись этими темами и сюжетами. Одна из работ М. Липкина называется «Благословен Ты, Господи, даровавший Тору» – и очевидно, что это чувство озаряло в последние десять лет всю его жизнь и всё его творчество.
Менее года назад я был куратором выставки другого глубоко еврейского по духу художника, примерно тогда же «поднявшегося» в Израиль из Советского Союза – Иосифа Островского, также ушедшего из жизни в 1993 году; его семья жила здесь, в Маале-Адумим, а затем построила свой дом в Самарии. И вот что рассказал мне его сын Меир: «Более двадцати лет назад один знакомый пытался помочь пробить папину выставку в Тель-Авивском художественном музее; заседала комиссия, рассматривали фото папиных работ, и так получилось, что мне невольно удалось подслушать фрагменты обсуждения. Так вот одна дамочка бросила такую фразу: “Какие гениальные работы, какой потрясающий мастер, какой цвет, какой колорит, сколько души, я прямо влюбляюсь в этого художника. Как жаль, что работы еврейские!”» В проведении выставки было тогда, как ни прискорбно, отказано. Многие годы я работаю над тем, чтобы вывести на первый план мастеров изобразительного искусства, еврейскому самосознанию сохранявших верность; как и Иосиф Островский, Мордехай Липкин – один из самых последовательных среди них.
Не забудем и об однозначном коде гражданской политической идентификации, которая ожидалась от деятелей культуры и ученых-гуманитариев, и код этот исключал всякую возможность жить на якобы «оккупированных» территориях. Когда в 2001 году я сам получил докторскую степень, рассчитывая после этого получить постоянную должность в одном из двух университетов, где уже работал младшим преподавателем и научным сотрудником, то в обоих мне прочитали лекции о том, что не могут взять в штат человека, который сознательно выбрал жить на «территориях», что это – цитирую дословно – якобы противоречит «гражданскому коду кафедры». Совершенно очевидно, что даже если Мордехаю Липкину и не говорили такое в лицо, это подразумевалось – и блокировало ему возможность выставляться в считающихся престижными музеях и галереях. Здесь, в Музее еврейского и израильского искусства им. Моше Кастеля в Маале-Адумим, мы именно всему этому построили альтернативу – и рады возможности почтить светлую память Мордехая Липкина достойной выставкой, на которую я приглашаю всех, кто верит в нашу национальную культуру и наше национальное будущее в нашей возрождающейся древней стране; возрождающейся в том числе трудами и ценою жизни Мордехая Липкина.
Я искренне благодарен прекрасным людям: помощнику и многолетнему заместителю мэра города Маале-Адумим Борису Гроссману, который с самого начала поддержал организацию этой выставки, и подлинному подвижнику и другу нашего Музея – делегату двух последних Сионистских конгрессов Юрию Гиверцу, при благородной поддержке которого издан настоящий каталог. А от себя лично добавлю: я тоже родился в Москве, тоже посвятил свою жизнь искусству и книгам, и тоже, как семья Липкиных, обрёл здесь, в Иудее, свой дом. Благодарю судьбу за возможность подготовить эту выставку, символизирующую, что никакой гнусный убийца не остановит еврейский дух в Иудее, и что мы здесь – как пелось в песне, «спустя две тысячи лет скитаний, конец моих странствий». Мордехай Липкин остаётся с нами, как неотъемлемая часть еврейского народа в Эрец-Исраэль – навсегда.
